Вторник, 23.05.2017, 23:44
Приветствую Вас Гость | RSS

Василий Лебедев-Кумач

Категории раздела
Мои статьи [11]
Кумач: стихи разных лет [8]
Стихи В. И. Лебедева-Кумача разных лет, отдельными записями.
Стихи разных поэтов о войне [10]
Поэты -- участники войны
Политинформация [2]
Творчество В. И. Лебедева-Кумача в контексте его времени
Песни Кумача
  • Каталог статей
    Наш опрос
    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Форма входа

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Мои статьи

    Юрий Данилин. Воспоминания о Лебедеве-Кумаче (окончание)
    Вася оставался главной творческой силой нашего кружка. Он продолжал писать и мелкие стихотворения.

    На пишущей машинке «Гамонд» — самой древней системы с резиновым еще шрифтом — я перестукивал первые его опыты, чтобы порадовать его хоть таким появлением их в печати. Печататься же он начал с конца 1916 г., когда в «Ежемесячном журнале» появилось его первое собственное стихотворение. А в 1917 г. два его перевода из второй книги «Од» Горация были опубликованы в журнальчике «Гермес» в сдвоенных номерах 13—14 и 15—16: в первом — ода десятая, во втором — шестнадцатая. Подпись была: В. Лебедев. Наши античники долгое время не знали, кто этот переводчик, и помню приятное изумление профессора Николая Федоровича Дератани, когда он узнал от меня, что это — Лебедев-Кумач. Дератани поместил эти переводы в своей хрестоматии по античной литературе, оценив их точность в передаче содержания и размера подлинника.

    Осенью 1916 г. наш кружок прекратил свое существование. Лунц уехал в Петро­град, Прусаков, став студентом-медиком, усердно зубрил остеологию и начинал резать трупы. Я был призван на военную службу, попал в школу прапорщиков (Вася однажды посетил меня там, прослезившись при виде моей гимнастерки), с января 1917 г. служил прапорщиком в разных запасных частях, а далее находился в Красной Армии до демобилизации в 1922 г. За это время с Васей переписываться почти не приходилось.

    А его положение после окончания гимназии стало очень трудным. Денег в семье не было. Осенью 1917 г. он поступил было на историко-филологический факультет МГУ, но учиться не мог: нужно было зарабатывать средства к существованию...

    В чем же были смысл и значение нашего кружка, если из его среды вышел такой советский поэт, как Василий Лебедев-Кумач?

    Отвечу со всей искренностью: кружок наш помогал Васе вырастать главным образом лишь в овладении техникой поэтического искусства. Вася постепенно переставал отдаваться во власть рвавшихся из-под его пера рифмованных строк и все более подчинял стих своей воле, своей мысли, озвучивал его, отшлифовывал, обогащал точными, «круглыми» словами. В сказке же все больше подавала голос та неудовлетворенность существующими общественными отношениями, которою вооружался каждый из нас за пределами заседаний кружка.

    В кружке нашем не велось никаких революционных разговоров, политически мы подрастали «на стороне». Я лично отыскивал всякие революционные издания 1905 г., жадно их читал, кипел ненавистью к описанной в книге В. В. Владимирова «Карательная экспедиция» лютой расправе офицеров гвардейского Семеновского полка над служащими и рабочими Московско-Казанской железной дороги. Вероятно, не иначе обстояло и с моими друзьями, знакомившимися с тем запретным, о чем мы и не ведали в гимназии, выпускавшей нас в жизнь поистине «слепыми детьми».

    Падение царизма было для нас понятным и радостным событием. Но к приходу Великой Октябрьской революции ни Вася, ни я никак не были подготовлены: об имени В. И. Ленина мы дотоле и не слыхивали. Былые популярнейшие газеты вроде «Русского слова» изливали на большевиков потоки клеветы и ненависти. Бушевали и всякие другие политические страсти, сбивавшие с толку. С кругами подлинной революционной демократии у нас связей не было. Когда же случалось встретить прежних гимназических учителей, то от них мы только слышали, что «воцарилась анархия», но долго не протянется, кончится через две недели...

    Однако, сколько ни проходило недель, действительность продолжала казаться нам неким «хаосом». Рушилось ведь все прежнее, дотоле такое незыблемое, а громадное большинство людей было связано с ним отнюдь не материальными преимуществами (которых эти собственнические слои теперь лишились), но неисчислимым множеством всякого рода тончайших духовных уз, обычаев, привычек, установившихся взглядов, норм поведения, наконец, накрепко вколо­ченных церковью моральных догм. Трудное было для нас время! А между тем каждый 20-летний юнец из интеллигенции должен был решать, где же его место в развернувшейся борьбе. У меня сохранилось лишь одно письмо Васи ко мне от сентября 1919 г. со стихотворением, в котором говорится о разрушенном «муравейнике» старой жизни, где «в ходах измятых ветер воет». Но, добавлял поэт,

    Моя душа — муравей-келейник,
    Без устали все творит и строит.
    …………………………………

    Не век бушевать лихим невзгодам.
    Глянет солнце, набухнет семя,
    Опять заснуют муравьи по ходам.

    Здесь подчеркнут никогда не исчезавший оптимизм поэта, веровавшего в лучшее будущее. А такая вера была тогда необходима трудовой интеллигенции, постепенно убеждавшейся, что происходит рождение нового, еще невиданного мира...

    Почти сразу после Октября Вася непродолжительное время служил в районном отделении милиции. Затем ему удалось устроиться на работу библиотекарем, а далее он стал сотрудником АГИТ — РОСТА, где во множестве писал очерки, рассказы, стихи, частушки и тому подобное впервые за подписью Лебедев-Кумач. На этой работе он политически вырастал. Иные перепуганные и злобствующие обыватели могли и не верить тогда зверским расправам Колчака с восставшим сибирским крестьянством, но Вася ежедневно имел дело в РОСТА с непреложными документальными данными и, верный своему демократизму и чувству справедливости, все более осознавал, что его путь — с Великой Октябрьской социалистической революцией.

    Однако работа в АГИТ — РОСТА его полностью не поглощала и он написал ка­кую-то повесть. Она была одобрена А. Неверовым, но что собой представляла и где была — и была ли — напечатана, не знаю. А с 1922 г. Вася начал печататься в «Рабочей газете» и затем в «Крокодиле», с самого его основания.

    За годы моей военной службы я мог видеться с Васей, только бывая в Москве. Так, мне выпало посетить его в тот счастливый день, когда он готовил для печати макет своей первой книги — нашей былой сказки с дописанной второй ее частью и теперь называвшейся «Как мужик у всех в долгу остался и как потом со всеми рассчитался»; вышла она в 1923 г. в издательстве «Красная новь». Вооружаясь ножницами и банкой клея, Вася перемежал свои стихи иллюстрациями И. А. Малютина и Д. Моора. Книгу эту он подарил мне с такой надписью: «Милому Юрке в знак дружбы и любви. Надеюсь в будущем подарить вещи в сто раз лучше и интересней. 17.У1. 1923. Вас. Лебедев». В ту пору он еще не всегда именовал себя Лебедевым-Кумачом.

    В 1920 годах, когда нашего «Субботника» уже не существовало, у меня сохра­нились отношения только с Васей. Я приходил к нему почти каждое воскресенье по утрам. Сначала мы сидели в его маленькой, метров шесть, комнатушке, имевшей форму трапеции, все более сужавшейся к окну. Слева от двери — его узенькая кровать. Напротив нее, у другой стены,— стеллаж с книгами, тесно ими уставленный, а рядом, ближе к окну, стоял рабочий столик с множеством бумаг и рукописей. Над ним висела под стеклом карикатура на Васю — работа одного из художников «Крокодила». Два стула — и все.

    Обычно я начинал с вопроса, что он написал новенького? Я уже привык смот­реть на него как на многообещающего поэта. А он почти досадовал на этот вопрос и, потупясь, отвечал, что работал только для «Крокодила». Впрочем, иной раз прочитывал мне отрывок какого-нибудь «серьезного» стихотворения, грустно добавляя:

    — А дальше пока не идет...

    Его крокодильские писания я всегда мог прочитать в очередном номере журнала. Да к сам он смотрел на них обычно как на чисто ремесленную работу, хотя и был в ней мастером на все руки: писал сатирические стихи, порою очень неплохие («О пяти болтах», «Суд, которого не было», «Меньше спать!», «Папочка и мышка» и др.), короткие рассказы, иронические афоризмы для коллективного раздела «Праздные мысли Савелия Октябрева во время узаконенного восьмичасового отдыха», давал острые подписи к карикатурам, участвовал в так называемых темных (от слова «тема») заседаниях и т. п.

    Одно время Вася был секретарем «Крокодила», и ему приходилось иметь дело с начинающими авторами, нередко бракуя их творения. Так, он рассказал мне однажды:

    — Является этакая юная личность в кепке — и стишки. Они никуда не годны. Говорю ему: «Не пойдут». Он гордо: «Я от станка!» — «Ну что ж, и возвращайтесь к станку». Негодует, да еще как!

    В воспоминаниях Бориса Ефимова говорится, что он, тоже начинавшим, принес было в «Крокодил» какую-то карикатуру. Она была отвергнута. Молодой автор, конечно, обиделся, но впоследствии признал, что Лебедев-Кумач был совершенно прав.

    В 1920 г. наши писатели и журналисты жили упорнейшим повседневным трудом, нечего было и думать о какой-либо передышке, о Доме отдыха, а болезнь и долгое лечение становились настоящей катастрофой. До 1927 г. еще не существовало такого благодетеля советских писателей, как Литературный фонд СССР с его разнообразнейшими в настоящее время формами помощи (а на первых порах такая помощь была еще невелика, да Вася и не сразу стал его членом).

    Васино положение было тем сложнее, что на его заработок существовала вся семья: жалованье Елены Ивановны как учительницы было невелико, а у Ульяны Васильевны никакой пенсии не было. Вася же любил и одеться получше, носил хорошие костюмы, а когда в моду одно время вошли американские шляпы «стетсон» с твердыми полями, обзавелся и «стетсоном» — отчасти из любви к Джеку Лондону, носившему такую же шляпу.

    В конце 1920 г. начали появляться статьи М. Горького о «пользе грамотности» для начинающих писателей, о недостаточном их внимании к своей работе, о знаменитых «щуках». И мы с Васей смаковали все такие происшествия и сами приучались «глядеть в оба».

    Он неизменно обсуждал и мои тогдашние писания в «Вечерней Москве», где я начал печататься с 1925 г. Иронически подбадривал меня, говоря: «Расти большой, хоть куда будешь!» Когда же по окончании университета, где определился мой интерес к истории французской литературы, и позже, в годы аспирантуры, я решил заняться изучением малоизвестных или вовсе еще неизвестных, намеренно замалчиваемых буржуазной наукой сторон прогрессивной литературы Франции XIX века, Вася преисполнился веры в то, что теперь из меня уж обязательно «выйдет толк». Он радовался той великой моральной поддержке, которую я неожиданно и еще незаслуженно получил со стороны А. В. Луначарского, написавшего, в частности, предисловие к первой моей, еще очень сырой, книге «Беранже» (1933). А когда я работал над монографией «Поэты Июльской революции»— о той революционной поэзии 1830г., о которой еще не ведали и французы, Вася постоянно сердился, что я, как ему казалось, затягиваю окончание книги. И так как она была историко-литературным открытием, он впоследствии сказал мне, что две строки из его известной песни «Веселый ветер»

    Кто хочет — тот добьется, Кто ищет — тот всегда найдет!

    были написаны им в честь моих долгих, но успешных поисков этой поэзии.

    По традициям «Субботника» мы продолжали жить литературными интересами. Именно Вася в одно прекрасное утро, буквально захлебываясь от восторга, познакомил меня с только что вышедшей поэмой Андрея Белого «Первое свидание». С каким увлечением он ее читал! Как радовался поэтическому всеоружию и богатейшей звукописи автора.

    Он покупал тогда множество выходивших книг известных поэтов: сборники Александра Блока, Анны Ахматовой, К. Бальмонта, Ф. Сологуба, В. Брюсова и других. С каким неизменным восторгом наслаждался он лирикой Блока, особенно его стихами о России, и читал мне отрывки из поэмы «Возмездие».

    Как высоко ценил он мастерство Иннокентия Анненского, Н. Гумилева, как восхищался великолепными переводами Вердена, сделанными Ф. Сологубом! Как радовался книге переводов Бальмонта «Зовы древности» и даже его превыспренней книжечке «Поэзия как волшебство». Ничего удивительного тут не было: Вася не мог не оценивать по достоинству достижения крупных поэтов. Из своих же современников он чтил только С. Есенина, смертью которого был так опечален, а главное и в особенности — Маяковского. «Облако в штанах» приводило его в дикий восторг.

    Он покупал тогда массу книжных новинок, и я нередко просил дать их мне почи­тать, со своей стороны принося ему то, чего у него не было. Вася дарил мне и все выходившие свои книги с автографами: «Не судите, да не судимы будете», или: «Пусть пустяковость этой книжечки искупится теми чувствами, с которыми я ее дарю», или: «Милому, славному Юрке с надеждой подарить когда-нибудь настоящую книгу». И так далее.

    Когда я заканчивал «Поэтов Июльской революции», мне захотелось некоторые из приводимых стихотворных цитат передать в поэтическом переводе. ГИХЛ был тогда беден, ив редакции литературоведения несколько замялись из-за этого лишнего расхода; тогда я попросил Васю, не согласится ли он, по дружбе, кое-что перевести. И он перевел несколько отрывков из сатир Бартелеми и строфу одной песни Эжезипа Моро. Я немного огорчился, увидев, что александрийский стих Бартелеми он передал десятисложником и не учел парное чередование рифм. Но попросить о переработке постеснялся. ГИХЛ, однако, согласился оплатить его переводы, и получение гонорара за 62 строки было для Васи приятным сюрпризом. Но в последующем мне уже не удавалось привлекать его к переводам французских поэтов: происходило его побе­доносное шествие с песнями к славе.

    После разговора обо всяких литературных происшествиях и новых книгах Вася вел меня пить чай в комнату Ульяны Васильевны, служившую столовой. Стены комнаты были голы, без каких-либо картин, которых немало было у меня дома,— подарки отцу со стороны его друзей-художников. В столовой же Лебедевых только висела в черной рамке увеличенная фотография пожилого человека с сосредоточенным и несколько печальным лицом, одетого в зимнее пальто с меховым воротником и шапку,— портрет покойного Васиного отца.

    За столом, накрытым недорогой суровой скатертью, уже сидела ласковая, бес­конечно приветливая Ульяна Васильевна, которую Вася почтительно называл матушкой.

    Ульяна Васильевна обладала удивительными голубыми глазами, полными такой проницательности и честности, что я . никогда не посмел бы сказать ей неправду. Перед нею пофыркивал самовар, а иной раз вздыхала под полотенцем еще горячая, «с пылу, с жару», кулебяка с капустой; кулебяку эту Ульяна Васильевна воздвигала самолично (прислуги у них не имелось) — и как она была вкусна! Ульяна Васильевна радушно и усердно потчевала меня. За сто­лом пребывала и Елена Ивановна, очень ко мне благоволившая. Никаких других гостей в эти дневные часы у них обычно не было. Водки и вина на столе — тоже, как во всех старых добропорядочных русских семьях. И без водки было много занятного. Особенно разговоры, в которых нередко возникал всякий острёж, поддерживаемый Васей и его сестрой.

    В развертывающемся острёже мне приходилось держать ухо востро. Не дай бог как-нибудь обмолвиться! Добродушно издеваясь друг над другом, Вася и его сестра не давали спуску и мне. Как-то раз я сказал, что собираюсь от них проехать к бабушке, которая жила неподалеку от Зоологического сада. Немедленная Васина реплика:

    — А не в самом Зоологическом саду?

    — Вася! — ужасалась добрая Ульяна Васильевна.— Разве так можно? Уж вы извините его, Юрочка!

    — Ах, матушка, что вы? Да разве Юрь Иваныч шуток не понимает?

    Однажды Вася в каком-то особенном подъеме задал мне вопрос:

    — А ну-ка, Юрь Иваныч, мировой литературный спец, тряхни своими познания­ми. Поведай нам, кто из поэтов когда-нибудь и больше всего восхищался Солнцем? И ты, Люська, пошевели мозгами. Ну, так кто же?

    Я неуверенно ответил, что Солнцем больше всего, пожалуй, восторгался древне­египетский фараон Аменхотеп IV, но он ли сочинил гимны в честь Солнца или кто другой — не знаю.

    — Ну, а еще кто? — настаивал Вася.

    — Бальмонт! Его «Будем как солнце»! — включалась Елена Ивановна и, спох­ватившись, добавляла:— А еще «Город Солнца» Кампанеллы!

    — Нет, все не то! — рубил Вася.— Эх вы! О Маяковском забыли! Кто, кроме него, мог зазвать Солнце к себе в гости, чайку попить с вареньем? Никто! А он размахнулся на всю мировую поэзию!

    Сколько таких разговоров велось! Как отрадно вспоминать их! Какое ласковое тепло окружало меня в этой семье, где я чувствовал себя, как родной. Горько, что жизнь вскоре вдребезги разбила весь этот прочно слаженный, добрый семейный уют...

    Когда я кончал свой визит, меня провожали со всей лебедевской обходительно­стью.

    — Юрь Иваныч, в следующее-то воскресенье придешь? — спрашивал Вася.— Ты не бойся к нам ходить. Здесь не Зоологический сад.

    — Юргис, не обижайте нас, приходите в воскресенье,— вторила Елена Ивановна.

    — Обязательно приходите, Юрочка,— заканчивала Ульяна Васильевна.

    Иногда со мною вместе уходил куда-то и Вася. Он переодевался в щеголеватый костюм, выпускал из верхнего пиджачного кармана уголок яркого платочка, заботливо смахивал с себя пылинки, наводил блеск на обувь, и мы направлялись к трамвайной остановке.

    Куда он уходил, так прихорашиваясь? Я ке знал этого. При всей нашей тесной дружбе мы как-то никогда не посвящали друг друга в интимные стороны своей жизни. Жизнь Васи в этом отношении оставалась мне совершенно неизвестной; я знал только, что он был тогда несколько близок к кружку популярных художников «Крокодила». Это были Д. Моор, М. Черемных, К. Ротов, Ив. Милютин, В. Дени, сатириконец А. Радаков. Не помню, входил ли в этот кружок кто-либо из прозаиков или поэтов, как и вообще никогда не слышал о каких-либо литературных друзьях Васи. Как поэт он был и оставался одинок, и если в пору своей славы кое с кем сближался, то не так уж накрепко. Помню только его рассказы о встречах и беседах с Александром Жаровым, Вс. Вишневским, В. Ставским.

    Вася вообще был человек жизнерадостный, любивший веселье, развлечения, театры, маскарады (он показывал мне и свою черную полумаску с черной же кружевной оторочкой). Впоследствии оказалось, что он увлекся женой Ротова, на которой потом и женился. Но я не имею возможности на этих страницах рассказывать о его семейной жизни. Она мне хорошо памятна, и все, относящееся сюда, тщательно мною записано для будущих биографов поэта.

    В 1923 г. Васею был создан сборник из юношеских стихотворений «Лёт лет» (рукопись в ЦГАЛИ), о котором я никогда от него и не слыхивал. Это была попытка — и неплохая — работать в традициях «высокой» поэзии. По всей вероятности, сотрудничество в АГИТ —РОСТА еще не полностью уживалось тогда с его ранними художественными тяготениями. Но ясно и другое: он был полон новым временем, это не преминуло сказаться и в «Лёте лет». Вот почему он твердо и убежденно стал сотрудничать в «Крокодиле», а затем как-то не­удержимо потянулся к советскому песенному жанру.

    Моя работа в 1929—1931 гг. в воронежском Университете и последующая же­нитьба нарушали регулярное общение с Васей, и я долго не знал о создании им первых песен для кинофильмов «Веселые ребята» и «Цирк»…

    …Внезапный успех Васи разбудил недоброжелательство части писательской среды. Я почему-то воображал, что такое явление присуще лишь литературе буржуазного строя…

    В тогдашней литературной среде были люди, которых только раздражали Васины песни…

    …Повторяю: далеко не сразу убедился я, что Васины песни — нечто новое и вы­дающееся и что в истории русской поэзии он делает шаг вперед. Но со временем мне все более уяснилось, что он пересоздавал господствовавшую тональность старых русских песен, наделяя песню величайшей жизнерадостностью, в которой звучало сознание советским человеком своего достоинства как уверенного строителя социалистических общественных отношений.

    Его песнями тогда заинтересовались наши фольклористы Ю. М. Соколов, И. Н. Розанов и другие; они пригласили его на свое заседание и старались допы­таться, какова его литературная родословная. Идет ли он от некрасовской традиции или от какой-то другой? Так и не допытались: песни Лебедева-Кумача созданы величайшим воздействием новой, советской современности.

    Все ясней становилось, что они порождены всею его творческой мощью и энер­гией. Это было нечто «настоящее», бесспорное.

    Время шло, появлялись все новые песни: «Молодежная», «Веселый ветер», «Как хорошо на свете жить», «Песня о Волге» и другие, неизменно покорявшие зрителей кино и читателей. Но всякого рода недруги не унимались.

    — Ненавидят меня,— жаловался Вася.— Словно я кого чем-то обездолил. Что­бы ударить побольнее, твердят, что я не Беранже! Устаю очень.

    Что касается всяких недоброжелательных выходок, то в чем только Васю не об­виняли. Говорили, например, что успехом своих песен он обязан лишь пропаган­дистской силе кино или талантливости композиторов, перелагавших стихи на музыку. Но и этого было мало. Один популярный в свое время писатель выступил в печати против песни «Марш веселых ребят», обвиняя уже Исаака Дунаевского в плагиате,— в заимствовании музыки одной мексиканской народной песни.

    Однако кинокартины уходили в прошлое и не часто возобновлялись на экране, а песни Лебедева-Кумача на долгие годы и накрепко западали в память множеству советских людей — и не только из-за музыки, но и благодаря мастерству поэтического слова.

    Громадная известность его песен все более вступала в противоречие с непризнанием их частью писательской среды. Успехам Васи радовались одни «малоформисты». До сих пор помню восторги темпераментного Арго, всем и каждому твердившего, что Вася повторяет то, что сделал в свое время Чехов — проложив прежним «маленьким рассказам» путь в «большую» литературу.

    Новый 1937 год я встречал в гостях. Шел Театральной площадью, а затем по Петровке, мимо Большого театра, мимо Кузнецкого моста, мимо Столешникова переулка и повсюду на улицах только и слышал пение Васиных песен. Вот она, слава! Москва поет! Да и Москва ли только?

    В этот же вечер по радио было передано постановление правительства: поэт Лебедев-Кумач награждался орденом Трудового Красного Знамени. Люди, встречавшие со мною Новый год, дружно подняли бокалы и чокнулись во славу поэта, отмеченного столь высокою наградой.

    На следующий день, в самый Новый год, Александр Фадеев, руководитель Сою­за советских писателей, экстренно собрал Правление — и Вася, дотоле числившийся в «кандидатах», был единогласно избран в полноправные члены Союза, о чем он меня известил с удовольствием, но и не без иронии.

    Прошло несколько дней, неделя — и я все ждал, что в газетах появятся, наконец, статьи о песнях Лебедева-Кумача. Но никаких статей не было. Я узнал также, что Васе необходимо устроить свой первый творческий вечер, дабы «малоформисту», так сказать, официально вступить в нашу «большую» литературу. Но и тут дело застопорилось.

    — Никак не найти докладчика,— жаловался он.— Кого только я не просил, кого за меня не просили, все отказываются. Юрь Иваныч, будь другом, выручи! Возьми на себя дело с докладом.

    Я пришел в полное замешательство:

    — Вася, не проси, не могу! Я не в курсе этих проблем. Уволь!

    Но до того бессовестно было, что никто не желал его поддержать, и так, нако­нец, выразительно глядели на меня Ульяна Васильевна и Елена Ивановна, что я сказал:

    — Ну ладно. Давай сделаем так: я проведу параллель между песнями Беранже и твоими. Так я буду чувствовать какую-то почву под ногами.

    Но его настолько уже измучили «уничтожающими» сравнениями с великим фран­цузским шансонье, что моим доводам он внять не мог. Он считал, что мне следует говорить о наступившем в нашей стране некоем «песенном времени», что наша страна поет, должна петь и будет петь жизнерадостные песни. Я сдался...

    Этот первый творческий вечер Лебедева-Кумача, столь желанный поэту, состоялся 5 февраля 1937 г. в помещении клуба МГУ.

    К награждению орденом Вася был представлен киноорганизацией, высоко оце­нившей пропагандистское мастерство его песен.

    Получая 27 февраля 1937 г. в Кремле орден, Вася прочитал стихи:


    Да здравствует наша большая страна,
    Где общее счастье куется.
    Где всюду о людях забота видна,
    Страна, где за песню дают ордена
    И каждому вольно поется!


    И если враги нам навяжут войну,
    Все песни в атаку мы бросим,
    Мы станем сурово в шеренгу одну
    И сердце свое отдадим за страну,
    Чей орден на сердце мы носим!

    В этот день мой дорогой друг так и сиял радостью и гордостью: не столь уж многие писатели получали до него такую награду, и никому еще не присуждалась она именно за песни. Он был глубочайше благодарен правительству, которое, оценив и одобрив направление его поэтической деятельности, как бы обменивалось товарищеским рукопожатием со всем советским трудовым людом, уже увенчавшим эти песни своей любовью...

    В правительственной награде мой друг хотел видеть также признание правильно­сти всего пройденного им творческого пути. Никак не подготовленный гимназией к громоздкой агонии старого мира, поэт тем не менее ясно видел, что Октябрьская революция день за днем, декрет за декретом устанавливает — да еще в обстановке напряженнейшей гражданской войны — незыблемые основы нового общественного строя. Он убеждался, наконец, в том, что этот новый строй создается могучей энергией, искусным зодчеством и покоряющей правди­востью ленинского руководства, одновременно разгромившего белогвардейщину.

    Стояли великие дни истории — и сколько раз Вася повторял мне строки Тют­чева: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Первые, ленинские годы Октябрьской революции и гражданской войны дали ему возможность «пройти» не преподававшиеся в гимназии курсы социально-политических наук и законов революционного героизма, и он осваивал их не только в теории, но и на практике ежедневного творческого служения Октябрю. Многолетняя работа в советской печати воспитала его человеком большой принципиальности, чувства долга, строгой честности, а самое главное — помогла ему овладеть политической зрелостью и тою широтой умственного кругозора, которые присущи подлинному советскому писателю-гражданину. Подобно Маяковскому, Вася желал «рассматривать себя как часть того государственного организма, который строит жизнь». Ему были совершенно ясны все текущие задачи, нужды и заботы советского общества, как и предстоящие перспективы колоссально масштабного строительства. Он был в ту пору одним из многочисленных «непартийных большевиков», всемерно доверявших руководству Коммунистической партии и государства. И он умел никогда не падать духом в самых трудных жизненных обстоятельствах.

    Лебедев-Кумач глубочайше чтил В. И. Ленина, говорил, что счастлив жить и дышать вместе с ним воздухом того же времени (особенно был он благодарен Ленину за охрану русского языка от внедрения иностранной терминологии и от уродливых словообразований, вроде «шкраб» — школьный работник). Одно обстоятельство усилило эту любовь: В. И. Ленин был ранен у завода Михельсона, где почти рядом жил Вася, которого весть об этом потрясла. Но писать о Ленине он долго не осмеливался, считая, что такая громадная тема по плечу разве одному Маяковскому. Память о Ленине ему была бесконечно дорога (упоминаний его имени в его песнях множество), он создал посвященные Ильичу стихотворения «Великий образ» и «Ленин».

    Существо поэзии Лебедева-Кумача в том, что он был певцом России и русского трудового люда — строителя социализма. Россия была дорога ему именами своих гениальных людей, величием всей своей истории и культуры, но не только этим. Он чтил ее как отчизну неисчислимых миллионов прежних русских тружеников, имена которых не оставили следа в истории, но которые жили среди тех же ее равнин, полей и лесов, пили воду ее рек, храбро отстаивали ее в былых битвах, обрабатывали ее землю, строили города, любовались ее природой. Смутная память об этих своих предках клубилась в его душе. Но он жил в условиях советской действительности и не мог не гордиться новой, несказанно могучей Россией. В созданной им в пору Великой Отечественной войны песне «Россия» он писал:

    Навеки слились величаво
    Под сенью советских знамен
    Былая российская слава
    Со славою новых времен.
    ……………

    Это заключительная часть фрагментов из воспоминаний Юрия Ивановича Данилина о В. И. Лебедеве-Кумаче. Все права на текст принадлежат наследникам писателя и литературоведа Ю. И. Данилина.

    Источник: // Москва, 1982 г., № 9. 

    Категория: Мои статьи | Добавил: Астроном (20.05.2012) | Автор: Юрий Данилин
    Просмотров: 757 | Теги: 19-30-е, 1940-е, москва, Лебедев-Кумач, Воспоминания о Лебедеве-Кумаче, СССР, Юрий Данилин, советские поэты | Рейтинг: 5.0/1
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Поиск
    Случайное фото
    Облако тегов
    Плагиат Развлекаловка 1930-е Боде Современная война mp3 аудио-файлы голоса 21-й век авторство Виктор Турецкий Журнал Крокодил Священная война великая отечественная Норвегия теракт газетные стихи Александр Фадеев сатира и юмор стихи 1920-е крокодил Советско-финляндская война 1939 Англия гладиаторы 1940-е Алексей Гоман Веселый ветер Личное Virtua Tennis 4 Энди Мюррей ветеранам герои войны гимназисты Грустное Воспоминания о Лебедеве-Кумаче тесты москва 19-30-е Турниры Большого Шлема Юрий Данилин Федерер Гораций Австралиен Оупен 1941 12 апреля Антифашистские стихи 1943-й Лебедев-Кумач о море и моряках СССР Военные стихи Лебедева-Кумача 22 июня грунтовое покрытие Роджер Федерер Короткие стихи Начало войны Владимир Конкин Всеволод Абдулов 1941-й 1970-е Антивирус Борис Богатков вредоносная ссылка Теннис Владимир Бобров Владимир Высоцкий 1960-е кино ссср Великие мастера Александр Твардовский гамлет Ролан Гаррос Дмитрий Кедрин Стихи о войне 1942-й Кира Муратова Россия Таганка Демьян Бедный катастрофы 2012 рисунки Энди Маррей Иван Лендл Фан-арты антимайдан Гимн России в Луганске Аудио Сауна Брис Шумяцкий Город Зеро Старые газеты Советские газеты Партизаны Лебедев-Кумач Великая Отечественная война города-герои Roger Federer портрет фан-арт