Понедельник, 23.10.2017, 03:23
Приветствую Вас Гость | RSS

Василий Лебедев-Кумач

Категории раздела
Мои статьи [11]
Кумач: стихи разных лет [8]
Стихи В. И. Лебедева-Кумача разных лет, отдельными записями.
Стихи разных поэтов о войне [10]
Поэты -- участники войны
Политинформация [2]
Творчество В. И. Лебедева-Кумача в контексте его времени
Песни Кумача
  • Каталог статей
    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 44
    Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Форма входа

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Мои статьи

    Юрий Данилин. Воспоминания о Лебедеве-Кумаче
    Все было по-другому в годы моего детства. И Москва была моложе, и солнце ярче, и небо синее, и так вкусно пахли мой пенал, карандаши, тетради, заплечный ранец! И не было над головой самолетного шума, потому что и самолетов не было; насчет этого дети теперь никак мне не верят.

    До чего был просторен, казалось, дворик нашей Московской 10-й гимназии на Большой Якиманке! Здание это стоит и теперь, но с какой, бывало, строгостью нам, малышам, запрещалось бегать в зале второго этажа: все твердили, что здание уже старое, что пол зыбок и — упаси боже — провалится от нашего веселого топота...

    Дворик гимназии был сплошь усыпан песком, а к воротам шла узенькая асфаль­товая дорожка. На этой дорожке осенью 1913 г.и произошло мое знакомство с Васей Лебедевым — впоследствии Василием Ивановичем Лебедевым-Кумачом.

    Гимназистом я, как водится, писал стихи, а узнав, что и он занят этим, как-то на большой перемене подошел к нему: «Ты пишешь стихи? Я тоже»,— и пригласил его ко мне на дом: жил я на Малой Полянке, 7, почти рядом с гимназией. Он согласился. В то время он был альбиносом с совершенно белыми ресницами и с ярко-рыжими волосами.

    Вася был из семьи самого скромного достатка. Его отец, ко времени нашей встречи уже покойный, работал сапожником-кустарем, жили они первоначально на Пятницкой, в доме близ Климентовского переулка; там Вася и родился. На этом доме установлена ныне мемориальная доска.

    Ульяне Васильевне, матери будущего поэта, удалось выхлопотать, чтобы он обу­чался в гимназии бесплатно — на стипендию широко известного в свое время историка П. Г. Виноградова. Вася был отличным учеником, круглым пятерочником, и был представлен Виноградову, когда тот однажды приехал в гимназию взглянуть на своего стипендиата. Кончил гимназию Вася с золотой медалью.

    После наших первых встреч мы создали литературный кружок «Субботник», собиравшийся по субботам в моей комнате, и вовлекли в него некоторых товарищей, сколько-нибудь интересовавшихся литературой. Это были, главное, мои одноклассники Григорий Лунц и Юрий Прусаков. Первым и общим нашим решением было чуждаться всякой «политики»: стояла пора реакции после 1905 г. и даже мы, юнцы, ощущали специфику этого времени. Министр народного образования реакционер Кассо обязал гимназистов ежегодно говеть, испо­ведоваться, причащаться и приносить в гимназию соответствующие удостоверения. В 1913 году праздновалось 300-летие дома Романовых и кругом кишели сыщики, ловя каждое неосторожное слово. Правда, никаких вольных, а тем более революционных разговоров я в стенах гимназии не слышал.

    Мы помышляли единственно о литературе и вдобавок втайне были обременены муками неразделенной первой любви. Но не собирались иметь ничего общего с кружками так называемых огарков, увлеченных «проблемами пола». И Васина и моя мать сначала не без настороженности относились к нашему кружку, а сестра моего друга, Елена Ивановна, и обозвала нас однажды «огарочниками», но уже в шутку, так как ясно стало, чем мы поглощены. Зато старый дворник Никита, отпирая по ночам калитку, когда мои друзья уходили, дружелюбно бормотал, подмигивая: «Ну, вы, политические!» В нашем доме жила одна семья, где старший сын находился в ссылке, а все прочие считались «неблагонадежными». Поэтому в глазах Никиты молодежь иною быть и не могла.

    Тогдашний мой закадычный друг — мы и сидели за одной партой, — высокий, стройный блондин Юрка Прусаков, стремился сочинять повести и романы. Откуда-то он доставал толстые, в прочнейших переплетах конторские книги и испещрял их бойким и неразборчивым почерком. Управлялся с делом он быстро: роман бывал готов в течение недели, много — двух...

    Наше литературное общение началось с того, что под покровом величайшей тай­ны Прусаков прочитал мне свою повесть о некоем Саше, жертве первой любви без взаимности. Герой повести кончал самоубийством, а умирая, вспомнил о своей возлюбленной и улыбнулся, «Странная была у Саши привычка улыбаться», — резонерски гласила последняя строка. Повести и романы Прусакова неизменно вызывали смех нашего кружка. Но однажды он ошеломил нас, объявив о своем знакомстве с одним «по-настоящему начинающим писателем», Н. Н. Беляковым-Горским, которого и ввел затем в наш кружок.

    Григорий Лунц, именовавшийся нами просто Гришкой, писал, как случилось уз­нать, очень недурные стихи, но выступать с ними стеснялся. Лишь однажды он прочитал стихотворение «Колокольный звон», очень нам понравившееся. Были у Лунца и другие стихи, но он, по-видимому, смотрел на них лишь как на неизбежную дань увлечениям юности... В 1917 г. Временное правительство мобилизовало его, отправив в школу прапорщиков. Весною или летом 1918 г. я повстречался с ним на Сретенке и узнал, что он собирается поступить доб­ровольцемв Красную Армию. Так он и сделал, участвовал в боях и был убит, о чем Вася и я узнали гораздо позже.

    Лично я выступал в кружке с чтением рассказов. Их неизменно раскритиковывали с тою по-молодому святой, дружески-прямолинейной горячностью, от которой у автора летели пух и перья. Кое-что еще сни­сходительно одобрялось, но обычно твердили о моей «исполнительской» беспомощности. Я, конечно, огорчался, но не мог не верить друзьям.

    Центром нашего кружка был Вася. Мы с нетерпением ожидали, когда он вытащит из кармана толстенькую записную книжку в черном клеенчатом переплете и прочтет новое, написанное за истекшую неделю стихотворение или — что он полюбил делать несколько позже — какую-нибудь миниатюру в прозе. Эти миниатюры тоже встречали наше одобрение (жалею, что ни одной из них нет в моем архиве).

    В. И. Лебедев-КумачТогдашние его стихи носили самый разнообразный характер. Они очаровывали нас своей задушевностью, искренностью, верностью интонаций и представляли собой лирическую исповедь в том или ином чувстве, настроении, решении или пластическое воссоздание внешнего мира, жанровую сцену и т. п. Мало-помалу вырабатывался у него и язык — звучный, с множеством аллитераций и внутренних рифм.

    Читал он глуховатым голосом, а кончив, как-то конфузливо и виновато опускал голову, словно сомневаясь в ценности прочитанного.

    Самых ранних его стихотворений не помню. Приведу некоторые, написанные им в 1915 —1916 гг.

    Личная лирическая тема представала здесь еще в противоречивом виде. Не­редки были унылость, печаль,осознание «гадостей» жизни и «мути повседневности», обличение своей «слабости»,своей «больной» или «дряблой» души, каких-то «падений», даже сомнения, «стоит ли жить». Достаточно ознакомиться с коротеньким стихотворением «Мысль» —первой наивной попыткой юного поэта осмыслить действительность — но в том же безрадост­ном духе.

    На берегу молочно-голубого моря

    Слепой ребенок строит домик из песка...

    Пред морем мира — мы не дети ли слепые.

    И не песочное ли зданье наша жизнь?

    Однако во многих ранних его стихах давали о себе знать — и гораздо звонче, настроения бодрости, жизнерадостной любви к красоте, к краскам природы, счастье влюбленности и тона умиления хотя бы по случаю прихода весны и тающих уличных льдинок. Вот стихотворение «В природе», в котором так типична для начинающего поэта воля к описанию внешнего мира:

    Шумы, свисты, шелест, звоны
    Свились, сплавились в лесу.
    Чьи-то вздохи, чьи-то стоны.
    Ропот листьев на росу...
    Утро ясно, травы влажны,
    Воздух полный тешит грудь.
    Кто-то с дерева протяжно —
    Тянет, свищет: «Уйти-уть».
    Выйдешь бодро на опушку,
    Взглянешь влезо и вперед —
    Поле, кустики, избушки,
    И туман плывет, идет.
    Утро душу силой поит,
    А в ногах восторг и прыть.
    «Стоит жить или не стоит?»
    Стоит, стоит, будем жить!


    Вот любовное стихотворение:


    Я в любви тебе пылко признался,
    Остро чувствуя робость свою. 
    Я шептал, и кричал, и терялся, 
    Будто я над пучиной стою.
    Ярко рдело весеннее солнце. 
    Я стоял под знакомым крыльцом. 
    Ты водила рукой по оконцу, 
    Любовалась изящным кольцом.
    Жду ответа признаньям неловким.
    Истомилась надежда моя. 
    А ты вдруг наклонила головку 
    И сказала тихонько: «И я».
    Сладко пьян от любовного хмеля, 
    Я взбежал за тобой на крыльцо.
    Но ты крикнула: «С первым апреля!» 
    И потом рассмеялась в лицо.


    И, наконец, еще одно — бытовое:


    В ПОДВАЛЕ

    У портновской Прасковьи дочка умерла,
    Кто ее знает, отчего свалилась...
    Кто говорит, сырой водицы испила,
    А кто, будто от глазу ей приключилось.
    В подвале у портного визг и вой.
    Народу всякого, почитай, с полсотни:
    Четверть, говорят, поставил портной,
    А народ, известно, до выпивки охотник.
    Выпьют, плюют, едят огурцы,
    Визжит голосисто ядреная Матрешка.
    Самойлыч ругается: «Черти! Подлецы!»
    А сапожник Матвеич прилаживает гармошку.
    Совсем раскис от вина портной,
    Плачет, гогочет и рыкает пьяно:
    — Ет... то... да... Со святыми упокой 
    Ново... преставленного младенца Анну! 
    Прасковья на койке слезливо голосит:
    — Нюрочка, Нюрочка, миленькая Нюрка!
    А со стены угрюмо Скобелев глядит
    И желтый от сырости равнодушный Гурко.
    — Прасковь... я, слышь ты, не смей реветь, 
    А то см... мотри, получишь в хлебалку...
    — Дай ей, Прохорыч, Нюрку пожалеть:
    Уж оченно Нюрку-то ей жалко...
    — Прасковья, жана... приказываю...молчать,
    Ты расстраиваешь обчество воем...
    А если хочешь дите опять...
    Изволь... к Рождеству другого устроим!
    Сразу веселей попойка пошла,
    Заревели под гармошку нестройно и пьяно.
    А может быть, и лучше, что отсюда ушла
    Новопреставленный младенец Анна...

    По сравнению с другими приведенными стихотворениями нас просто ошеломило то, что о жизни подвала Васясумел заговорить языком и прямой речью жителей самого этого подвала! Открылась новая грань его творчества, и мы ликовали.

    Современный читатель, возможно, и не разделит наших восторгов: ведь эти стихи, которые Вася читал на заседаниях кружка или присылал мне в 1915—1916 гг. из Анапы (где летом отдыхал у друзей), были только пробой пера, хотя для его возраста не такими уж плохими. Правда, мы недостаточно знали тогдашнюю поэзию, чтобы судить, насколько он самостоятелен.

    Начало «В природе» — «Шумы, свисты, шелест, звоны», пожалуй, напоминает из­вестные стихи Сергея Городецкого «Звоны, стоны, перезвоны, звоны-вздохи, звоны-сны». Ощутимы и некоторые интонации Бальмонта в послании ко мне 1915 г.: «Я буйно молод, я жизни цвет» и «Ябуду диким, как жизнь сама». Вначале Вася сильнее всего зависел от воздействия Саши Черного, часто печатавшегося в «Сатириконе» — еженедельнике, который был нам по карману. Стихами Саши Черного упивался весь наш кружок. В одном из стихотворных посланий 1915 г. ко мне Вася просто повторил две строки из «Kinderbalsam»: «Я живу, как институтка, благородно и легко», но в напечатанных позже сатирах он уже полностью переборол эту зависимость от Саши Черного. А в стихотворении «В подвале» могла отразиться манера другого «сатириконца» — Валентина Горянского.

    Однако далеко не у каждой знаменитости мой друг стремился чему-нибудь на­учиться. В 1913—1916 гг., в пору повального увлечения «поэзами» Игоря Северянина, он ни разу не поддался искушению по-северянински вывихивать русский язык. «Ну их, новых и нахальных, —писал он в одном стихотворении 1915 г. о разных «новаторах»,— их, всю бурю яркой жизни претворивших в грёзофарс». И добавлял, что навсегда останется верен «понятности» Пушкина.

    Стараясь овладеть поэтической техникой, Вася интересовался самым существом этого дела, а не отыскиванием замысловатых и небывалых рифм, как у Валентина Горянского, рифмовавшего «камышами» — «Ока мышами» или «мок лунь» — «окунь». Такие интересы Васе и впоследствии были чужды: он всегда таил в душе строгое отношение к поэтическому искусству.

    С течением времени он сосредоточился на работе над поэмой-сказкой «Как мужик у всех в долгу остался». Помню его обычный глуховатый голос, когда он читал ее начало:

    На наезженном проселке
    Великан стояла елка.
    Иглы — в палец, и видна
    Верст за тысячу она.
    Возле елки той мочало
    На сухом пруту торчало.
    Ветер в елке выл-гудел,
    Песни, были елке пел.
    А мочало все молчало,
    Сказки все запоминало.
    Накопило сказок с пуд,
    От поклажи треснул прут.
    Тут мочало ветер сдунул,
    Мне принес и в руки сунул,
    Я мочало расчесал,
    Лаской сказки все узнал.
    И как надобно делиться,
    То хочу я умудриться,
    Почесавши в голове,
    Рассказать одну иль две.

    Мы были сразу же очарованы. Как непринужденно лились эти стихи, со всею зримостью их образов, четкими рифмами, щедростью внутренних перезвучий и с таким чудесным лаконизмом языка! Поэтический дар автора стал для нас несомненным. В моей маленькой комнатке присутствовал божьей милостью поэт!

    Но давалась Васе эта поэма медленно: он особенно тщательно отрабатывал в ней стих. Иной раз толстенькая записная книжка радовала нас всего несколькими, четырьмя — шестью, строками, а он, виновато опуская голову, говорил:

    — Дальше пока не пошло...

    Оживленные наши беседы, шутки,интерес друг к другу поднимали общее на­строение и, в частности, подхлестывали творческую активность. Поэтому следующая суббота обычно оказывалась уже днем урожайным: Вася читал новые, более длинные куски поэмы и пожинал наши похвалы.

    Если бы я знал, что буду писать эти воспоминания, то уж обязательно бы до­ведался об источниках его поэмы-сказки. Предполагаю, что ее тема могла прийти к нему из какой-нибудь революционной брошюры 1905 г., а может быть, из подобной же нелегальной брошюры конца XIXвека.

    Несмотря на наше желание сохранить аполитизм, это, конечно, не удавалось. Жизнь, правда жизни брала верх. И мы с жадностью слушали строки о том, что приходится терпеть Мужику от Кулака, Помещика и всякого начальства.

    Сознание наше обогащалось пониманием существующих общественных отноше­ний и полным сочувствием к крестьянину, который, уж конечно, как пелось в «Дубинушке», поднимется на своих угнетателей. Закончить эту поэму-сказку, впоследствии оказавшуюся лишь первой частью более обширного замысла, Вася в пору существования «Субботника»не успел.

    Категория: Мои статьи | Добавил: Астроном (20.05.2012) | Автор: Юрий Данилин
    Просмотров: 527 | Теги: москва, Лебедев-Кумач, Воспоминания о Лебедеве-Кумаче, Поэты, гимназисты, 1920-е, СССР, Юрий Данилин, москвичи, 1930-е | Рейтинг: 5.0/1
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Поиск
    Случайное фото
    Облако тегов
    Плагиат Развлекаловка 1930-е Боде Современная война mp3 аудио-файлы голоса 21-й век авторство Виктор Турецкий Журнал Крокодил Священная война великая отечественная Норвегия теракт газетные стихи Александр Фадеев сатира и юмор стихи 1920-е крокодил Советско-финляндская война 1939 Англия гладиаторы 1940-е Алексей Гоман Веселый ветер Личное Virtua Tennis 4 Энди Мюррей ветеранам герои войны гимназисты Грустное Воспоминания о Лебедеве-Кумаче тесты москва 19-30-е Турниры Большого Шлема Юрий Данилин Федерер Гораций Австралиен Оупен 1941 12 апреля Антифашистские стихи 1943-й Лебедев-Кумач о море и моряках СССР Военные стихи Лебедева-Кумача 22 июня грунтовое покрытие Роджер Федерер Короткие стихи Начало войны Владимир Конкин Всеволод Абдулов 1941-й 1970-е Антивирус Борис Богатков вредоносная ссылка Теннис Владимир Бобров Владимир Высоцкий 1960-е кино ссср Великие мастера Александр Твардовский гамлет Ролан Гаррос Дмитрий Кедрин Стихи о войне 1942-й Кира Муратова Россия Таганка Демьян Бедный катастрофы 2012 рисунки Энди Маррей Иван Лендл Фан-арты антимайдан Гимн России в Луганске Аудио Сауна Брис Шумяцкий Город Зеро Старые газеты Советские газеты Партизаны Лебедев-Кумач Великая Отечественная война города-герои Roger Federer портрет фан-арт